Андрей, уже докуривший сигарету, рассмеялся и сказал мне вполголоса, кивнув на толпу весельчаков:

— Наши с тобой основные конкуренты, старые артельные кадры. Каждый лет по десять отработал на золоте.

— А сколько человек набирают? — спросил я, опасливо разглядывая «конкурентов».

— Шестьдесят. А приходило уже раза в три больше.

Я окончательно приуныл. Андрей понял это по моему лицу и рассмеялся.

— Ничего, прорвемся, что мы, не танкисты?

На вид лейтенанту можно было дать лет двадцать семь- двадцать девять. Он был высок и красив. Отличная выправка, светло-русые густые волосы, голубые глаза, брови вразлет, волевой, тяжелый подбородок. Просто плакатное воплощение советского офицера. Несмотря на мороз, на нем были легкая осенняя куртка и старенькая ондатровая шапка. За время двухчасового совместного ожидания мы с ним разговорились. У нас нашлось даже кое-что общее, например, сиротство. Родители Андрея погибли в автомобильной катастрофе, когда ему не было еще тринадцати лет. Его, как сына офицера, отправили в суворовское училище, ну а дальше прямым путем в танковое училище.

В разгар нашего разговора открылась заветная дверь, и в коридор вывалился прямо-таки пышущий гневом Гапоненко. Его лицо, и без того красное, теперь просто пылало.

— С-суки канцелярские! Сидят там! «Ваше семейное положение…» — громогласно передразнил он кого-то из чиновников, нервным движением заправляя выбившийся мохеровый шарф. — Какой вам хрен, дело до моего семейного положения?! Пятеро детей, ну и что? Что я от этого, хуже работать буду? Наоборот. Я с самим Тумановым семь лет отработал, пока эти придурки артели не прикрыли…

Он ушел, бормоча ругательства. Мы с Андреем переглянулись.

— А у тебя как насчет семейного положения? — спросил он.