Затем кто-то из толпы ушел, и я увидел лицо Рыжего — толстое, мясистое, с большим носом, украшенным солидной горбинкой, широким подбородком, к тому же раздвоенным посредине. Кустистые блеклые брови нависали над маленькими хитрыми глазками остряка; из-за крупных губ рот казался огромным, нижняя губа, постоянно мокрая и чуть оттопыренная вниз, приоткрывала желтые крепкие зубы. Да и все в нем было сделано словно с двойным запасом прочности: коренастый, широкоплечий, с длинными, мощными ручищами, покрытыми, как и все тело, густой россыпью веснушек. Любой другой, например, я, пришел бы в отчаяние от таких не голивудских стандартов. Этот же абсолютно не унывал. Редкое жизнелюбие прямо-таки веяло от него, даже манера носить шапку набекрень и говорить не выпуская цигарки из уголка губ говорила об уверенности в себе. Мало того, Рыжий был большой охотник приударить за женским полом, причем женщины у него делились на три категории: цыпочки, бигсы и просто бабы. Как раз в тот момент он начал свой очередной рассказ.

— В Одессе поднимаюсь по Потемкинской лестнице, смотрю, стоит такая бигса… Все при ней, в мини, на платформе, размалевана что надо. И стоит она вот так, смотри, — Рыжий начал изображать девицу, подбоченился, выдвинул вперед левую ногу. — Я думаю, ну все, королева, не подойти. Тут выворачивается из толпы какой-то очкастый хмырь, подваливает к ней и говорит: «Двадцать». Она ему: «Пятьдесят». Он ей снова: «Двадцать», она ему опять: «Пятьдесят… Ну ладно, пошли». И пошла…

Под общий хохот толпы Рыжий изобразил прыгающую походку хромоногой жрицы любви.

— Да брешешь ты все, Рыжик, — прогудел высокий краснолицый мужик в новой нутриевой шапке. — Я этот анекдот еще в детстве слышал, акурат после войны.

Этого замечания Рыжий краснолицему не спустил.

— Врешь ты все, Гапоненко. Ты же сам мне рассказывал, что твой батька после войны из-за угла по москалям из колымета пулял. Ты ж до пятидесятого года по схронам в лесу ховался, а потом на Колыме с батяней лет десять кайлом вечную мерзлоту ковырял. Так что не три мне уши снегом, я их еще не отморозил.